ГлавнаяЛайфхакДругое

«Прусский Колизей, или Долг платежом красен». Рассказ нового автора

25 05 2011
«Прусский Колизей, или Долг платежом красен». Рассказ нового автора

Представляю вниманию читателей нового автора под псевдонимом "Оби Иван Якоби" и его первый рассказ. Рукоплескания оставлять в комментариях или блоге. Приятного чтения…

... я понимаю и то, что чрезвычайно приятно (о, многим, многим!) встать посреди собрания, где всё кругом, дамы, кавалеры и даже начальство так сладки в речах, так учтивы и равны со всеми, что как будто и в самом деле в Европе, — встать посреди этих европейцев и вдруг что-нибудь гаркнуть на чистейшем национальном наречии, — свиснуть кому-нибудь оплеуху, отмочить пакость девушке и вообще тут же среди залы нагадить: «Вот, дескать, вам за двухсотлетний европеизм, а мы вот они, все как были, никуда не исчезли!»

Достоевский Федор Михайлович. Дневник писателя. 1876 год

Калининградская область

У города Калининграда своя гордость: этот замечательный русский город вырос из немецкого Кёнигсберга, а немецкий Кёнигсберг вырос из прусского Тувангсте; в недрах его области свыше девяноста процентов мировых запасов янтаря; это город-порт; пуповина в Европу; в океане мировой политики сверкает он необычным островом, отсечённым от основной территории могучей Российской Федерации литовской и белорусской пучинками; здесь особая экономическая зона.

Воспарим мыслью над семью мостами Кёнигсберга, бросим возвышенный и прекрасный взгляд на могилу Иммануила Канта, наберём высоту от шпиля готического Кафедрального собора до пустынного Дома советов на Королевской горе, рванём под облака, полюбуемся Балтийской и Куршской косами экономической красавицы; сверкает брошка, заколотая левее макушки — мыса Тарана — это посёлок Янтарный, здесь расположился янтарный комбинат, не имеющий себе равных на планете, здесь в конце второй мировой войны уничтожили несколько тысяч евреев, сбросив их в штольни заброшенной шахты «Анна»; вот город Тильзит с мостом королевы Луизы, вот королевский курорт Кранц с минеральной водой, вот замок Инстербург со своими примечательностями, — теперь это: Советск, Зеленоградск, Черняховск — много тут их, удивительных, самобытных существ — областных городов; вот «Европейский Байкал» — Виштынецкое озеро, двадцатитысячелетнее зеркало низкого прусского неба, происхождение этого водоёма ледниковое; как прекрасна ты, Калининградская область; твои косы, источающие хвойный смолистый аромат, пенятся, их песчаные берега трогает суровое Варяжское море; но вот зовёт нас Калининград светом неизвестного маяка; поддавшись зову, камнем упадём на подоконник ничем непримечательного офиса, где над молодым предпринимателем, что согнулся на стуле шахматным конём, нависла ладно сбитая фигура мужичины в спортивном костюме «Пума»; это его лысина пустила в окно солнечный зайчик, это он подал знак, что время начинать новую историю.

Долги

— Где деньги, чучундра? — спросил верзила и влепил молодому человеку крепкую пощёчину.

Чучундра (в миру Алексей Геннадьевич Полтюхин, генеральный директор фирмы ООО «КёнигЭнергоаудит») сидела на стуле, в воспитательных целях примотанная к спинке скотчем; от хлёстких пощёчин голова её болталась как дворник на ветровом стекле автомобиля, пачкая кровью губ белую рубашку.

Большая тоска читалась в поросячьих глазах Алексея Геннадьевича; эта почти трансцендентная тоска расширялась и наполняла собой кабинет, как предгрозовая духота; казалось, вот-вот ударит молния.

— Ты мне что говорил? — продолжал верзила. — Что берёшь поверх двести ещё четыреста и через три месяца отдаёшь всё вместе со 100% годовых. А сколько месяцев прошло?

Алексей Геннадьевич понуро смотрел в пол.

— Я тебя спрашиваю, сколько месяцев уже прошло? — здоровяк снова влепил Полтюхину пощёчину, на этот раз тыльной стороной руки. От удара чуб должника чиркнул по воздуху, как кисть художника; Алексей сплюнул кровь и хрипло выдавил: — Четыре.

— Добро, четыре, — кивнул здоровяк, подтягивая рукава спортивной куртки. — Так вот скажи мне, Алёша Митин брат, ты почему жив?

— Пётр Афанасьевич, ну дурак я, дурак. Правда, думал, что бабки найду. В мыслях не было Вас кидать. Вы же знаете, мне банки кредита уже не дают. Пощадите, Пётр Афанасьевич! у меня жена, дети; дайте время — всё исправлю. В стране ж кризис, Вы же сами всё знаете... — мощный удар под дых оборвал молитву Полтюхина.

— Ты я вижу, Алёша Митин брат, не понимаешь. Я объясню. Я тебя ещё не грохнул, потому что поедешь долг отрабатывать. А ласков я с тобой, потому что здоровеньким тебя надо доставить, иначе б я давно тебе зубы в желудок забил...

Так Алексей Геннадьевич, молодой человек 34-х лет, в модном костюме Brioni и башмаках Baldinini волею судеб оказался в багажнике джипа, лихо рассекающего влажный воздух весеннего Калининграда.

Особняк Троекурова

**, человек влиятельный в Калининградской области, элитой прозванный за жестокие потехи Троекуровым, возлежал на кожаном широком диване домашнего кабинета, щекоча одною рукой горничную, и говорил по телефону: — Значит, двух белых, если пойдёт; трёх бурых. И, Михалыч, в который раз говорю: тигра достань, тигра!.. уссурийского!.. Конечно... Да... Тот? Приказал долго жить... Да... Как видишь, не перевелись молодцы на земле прусской... Всё, три дня тебе даю, три дня. Усвой.

Окончив разговор, ** бросил трубку и дал добро горничной плотнее заняться его настроением.

Тем временем, в подвале особняка Троекурова верзила Пётр и дворецкий Ганс аккуратно вынули из багажника тело несчастного директора ООО «КёнигЭнергоаудит». Остатки самообладания Полтюхина быстро выветрились по дороге: в багажнике он обмочился, пал духом и, подлетев на первой загородной ухабине, лишился чувств.

— Новенький, — довольно заметил Ганс.

— Ага. Директор, — закряхтел бугай в «Пуме», кладя на бетонный пол тело.

— Эту братию шеф любит. Прошлый раз так и откаламбурил одного: вот, мол, поглядите, а ещё говорят, правительство не даёт развиваться среднему и малому бизнесу! — сказал дворецкий, и оба расхохотались.

Семейство **

Челядь суетилась, готовила семейству ** ранний ужин, приготовляла грядущий банкет высокопоставленным и именитым гостям. Троекуров (будем называть его по прозвищу) принял душ, надел смокинг, отдал необходимые распоряжения для подготовки арены и, сойдя с четвёртого этажа на второй, сел ужинать во главе семейства.

— Ну, Игорь, как дела в университете? — спросил Троекуров сына.

— Да нормально. Ректор тебе привет передаёт.

— Хех! Ректор ваш тот ещё куролесник, постоянно из беды вытягивай, — заметил довольный Троекуров и перешёл с вопросом к дочери: — А у тебя, Маня, что нового, жениха не присмотрела?

— Не присмотрела, — скривила губы Маня.

Слуги подали дичь.

— А чего не присмотрела? — продолжал забавляться глава семейства.

— Пап, ну чего пристал?! — Маня жевала тигровые креветки с сыром пармезан и поддерживать скучный для неё разговор ей не хотелось.

— А у меня деньга тут лишняя завалялась, вот думаю, кому дать: тебе или Игорьку, — бросил наживку Троекуров, чтобы воодушевить потомков.

Первым не выдержал Игорь: «Пап, мне мобилу новую надо, старая не годится!» — «А чего не годится?» — Глючит, да и устарела. Скоро говорить будут: смотрите, сын **, а с таким отстоем ходит!« — «Дело говоришь, Игорёк. Дело. В общем, дам тебе пол-деньги и Маньке пол-деньги».

— И сколько нынче сама деньга? — поинтересовалась Маня.

— Ну, двести тысяч, — с паузой ответил отец, разрезая отбивную и обмакивая кусочек в соус. — Надеюсь, не поссоритесь, пока делить будете.

Глаза потомков сверкнули и отец мысленно отдал должное своим уму и проницательности, с их помощью он без труда гляделся в души своих потомков, как в прозрачную воду.

После некоторого совместного молчания Троекуров обратился к жене:

— А на кого моя красавица сегодня ставить будет?

— А тебе-то что? — хрюкнула Анна Львовна, кушая картофель, фаршированный судаком.

— Рука Анют у тебя лёгкая, сама угадывает, кто удачу за хвост ухватит.

— Ну, не всегда же угадывает, — отвечала Анна Львовна, подавая слугам знак нести десерт.

— Не всегда, — согласился Троекуров.

После десерта первой из-за стола встала Маня: «Пап, дай денег сразу, на концерт пойду». — «Какой концерт?» — «N. выступает, афиш что ли не видел?» — «А, N?! Так это он ко мне приехал, сейчас позвоню ему, пусть вместе с тобой сюда после концерта едет». — «Пап, я погулять ещё потом хотела». — «Погулять, погулять, ладно иди уже, гулёна, деньги у Ганса возьмёшь и смотри Игорька не обидь, я Ганса предупредил, чтоб ни рубля тебе больше чем Игорю. Смотри у меня!»

Маня хотела ответить, что Игорёк мигом зальёт свои сто тысяч в Lineage II, но благоразумно промолчала. Щуплый Игорёк, чавкнув грушей, стал писать кому-то смс; родители вышли из-за стола, отправились готовиться к встрече гостей.

Договор

Оставим семейство ** и обернёмся в сторону главного героя, второй раз за день примотанного скотчем к стулу.

Алексей очнулся от ведра холодной воды, выплеснутого на голову. Мутными глазами обежал окружающую обстановку: ярко освещённое помещение, бетонный пол, чёрный автомобиль Петра Афанасьевича, утварь по углам, наконец — деревянный стол, сидя за которым, смотрели на него собственно сам Пётр Афанасьевич и мужчина на вид лет сорока, худощавый, подтянутый, с чёрными усиками, острым взглядом, одетый по-старинному, как актёр, играющий пьесу Чехова.

— Ну что, боец, очнулся? — милосердно начал разговор Пётр Афанасьевич. — Готов к переговорам?

Полтюхин молча посмотрел на незнакомца.

— Рад представиться: дворецкий Ганс, — сказал тот.

— Дворецкий? — удивлённо переспросил Алексей.

— Так точно, — дружелюбно ответил Ганс.

— Давай уже к делу, — рявкнул Пётр Афанасьевич.

— Значит так, Алексей Геннадьевич, — начал Ганс, — ты нам задолжал, и денег у тебя нет, зато есть жизнь, дети, жена, а чтоб не дергался, скажу, что есть и мама в Саратове и любовница на Тенистой алее. Короче, сегодня у тебя появился шанс всё это сохранить и рассчитаться с долгами. Вот и всё. Если не согласен пойдешь в Преголю, согласен — молодец.

— Согласен! — громыхнул кулаком по столу Пётр Афанасьевич, вышел из-за стола и начал, чтобы то ли размяться, то ли согреться, боксировать воздух.

— Согласен, — добавил Ганс. — Ну, теперь дело за малым, вот бумага, вот ручка, пиши Алексей Геннадьевич, то, что скажу.

Полтюхину освободили руки и пододвинули лист белой бумаги, на каких и привык ставить свою подпись задолжавший директор ООО «КёнигЭнергоаудит».

Собрав остатки мужества, Полтюхин задрал промокшие рукава (чтобы не намочить бумагу), вытер руки о поданное Гансом полотенце, подвёл перьевую ручку к верхнему правому углу листа и спросил: «Кому писать?»

— Да никому, — ответил Ганс. — Просто записка от твоего имени; начинай от трети листа сверху:

«Я, Алексей Геннадьевич Полтюхин, в трезвом уме и твёрдой памяти, заявляю, что совершил самоубийство по собственной...», — рука Полтюхина так и замерла над листом.

— Пишите, пишите, Алексей Геннадьевич, что остановились? — спросил Ганс.

— Погодите, ребята, — изумился Полтюхин, — вы чего?!

Заслышав щенячий лепет должника, Пётр Афанасьевич вскипел: «Слушай ты, баран, я таких на корабле...»

— Петя, вот только не надо горячиться, — спокойно сказал Ганс и, снова обращаясь к Алексею, добавил: — Пишите, Алексей Геннадьевич, записка нужна на всякий случай.

— Какой такой случай? — залепетал, теряя самообладание, Алексей. — Какой такой случай?! — уже закричал он; взбрыкнулся, пытаясь встать, но примотанное скотчем к стулу тело не смогло последовать воле хозяина.

— Пожарный, мать его, случай! — взревел Пётр Афанасьевич, достал из кармана кастет и, не глядя, нацепил на правую кисть.

Завидев кастет, Полтюхин от страха дернулся назад и упал вместе со стулом, крепко ударившись затылком об гладкий бетонный пол.

Голиаф

Придя в сознание, Полтюхин нашёл себя в плачевном состоянии: голова раскалывалась, сидел он на каменном полу, выложенном брусчаткой; спиной опёрт о стену, на ногах толстые ватные штаны, кирзовые сапоги, на туловище стёганая фуфайка, а на голове крепко сидела какая-то шапка; сняв её, Алексей узнал шапку-ушанку. Прилично хотелось в туалет.

Покрутив головой, несчастный увидел, что находится в небольшой каменной комнате со средневековым интерьером. Вдоль противоположной стены стоял длинный стол. Слева от стола, красовались на стуле латные доспехи Тевтонского ордена, кем-то шутливо усаженные. Свидетельством принадлежности доспехов к ордену служили белый плащ без рукавов с чёрным крестом на левом плече и белое же полукафтанье с таким же крестом на груди, накинутые поверх доспехов. Полтюхин плохо знал историю, но на день города не раз видел ребят в таких одеждах, даже в большую жару те умудрялись с раскалёнными солнцем «вёдрами» на голове бойко размахивать самодельными мечами. Внимание Алексея привлёк шлем, венчающий доспехи. Лицевую часть шлема осеняли две железные полосы, образующие крест; в горизонтальной перекладине креста зияли дыры для глаз; сейчас в них было темно и жутко, словно сама пустота уставилась в оробевшую душу Полтюхина.

Шуточность посадки заключалась в том, что доспехи были расположены так, как если бы сокрытый ими человек опёрся о стену, закинул ногу на ногу, облокотился левой рукой на стол и подпер ей голову в шлеме.

Пока Алексей смотрел на доспехи, они дрогнули и в шлеме кто-то забубнил.

— А! — подскочил Полтюхин, забывая о боли и своих бедах. Что-то звякнуло о пол; испуганный Алексей разглядел в тусклом свете лампады мощное копье с плоским широким остриём, очевидно оно лежало на ногах и соскользнуло при подскоке. Схватив копьё обеими руками, Полтюхин обратил его против рыцаря. «Игара-па-па!» — сказал наконец рыцарь глухо, но уже внятно; левая его нога сошла с правой, руки потянули шлем вверх, открылось весёлое мужское лицо. Подняв шлем не до конца, мужчина сдвинул его на лоб, как дембель шапку, и в таком положении начал возиться с рогом, висевшим у него на поясе с боку; отцепив его, он старался аккуратно поддеть двумя пальцами руки, облачённой в рыцарскую перчатку, изящную защёлку на крышке рога.

— Что, новенький? — не бросая ювелирной работы, осведомился рыцарь.

— Ты кто? — сжимая тяжёлое копьё мокрыми ладонями, прохрипел Полтюхин.

— Ну, ничего, — деловито продолжал рыцарь, — освоишься. Меня Голиафом зови, а тебя как?

— Алексей Геннадьевич, — сглотнув слюну, ответил Полтюхин.

— Ой, Лёха, Лёха, мне без тебя так плоохо... — запел Голиаф, засовывая палец в рог, — на сердце суматоооха, я точно говорюю... — тут он осторожно выдвинул палец из рога с горсткой белого порошка на кончике, поднёс к носу и, резко вдохнув, слизал остатки языком.

— Лучше зарядись, — протянул он рог Алексею, — а то вишь как поджилки трясутся.

— Я.. это... попозже... спасибо! — растерянно пробормотал Полтюхин.

— Ну, позже, так позже, — кивнул Голиаф, закрыл крышку рога и положил его на стол.

Пошмыгав с минуту, Голиаф с интересом уставился на копьё Полтюхина; понемногу взгляд его остекленел, но минуту спустя рыцарь уже оживился и заявил: «Рогатина. На медведя пойдёшь».

— На какого ещё медведя? — Алексей ощутил как душа ушла в пятки, а ватные ноги подкосились.

— Молись, чтоб на бурого! Белый точно разорвёт.

— Шутишь? — требовательно спросил Полтюхин; Алексею было не до порошковых шуток.

Сбоку заскрипела дверь, в просвете появился мужской силуэт: «Голиаф, твой выход».

— Ну, бывай, старина! — махнул рыцарь и бодро зашагал по каменному туннелю, освещённому редкими масляными фонарями.

Арена

Оставшись в одиночестве, Алексей рухнул на стул рыцаря. «Боже, во что я вляпался!» Заметив на столе початую квадратную бутылку «Джек Дэниэлс», Алексей откупорил её и, плюнув на всё, сделал пару-тройку мощных глотков. Поморщившись, Полтюхин крякнул, поставил бутылку на стол и прислушался к разливающемуся по организму теплу. «Надо взять себя в руки». Похоже, судьба распорядилась так, что не оставалось ничего другого, как подчиниться происходящему, раствориться в потоке, стать щепой, несомою рекой в непонятные разуму края. Да, что-то подобное говорили на том семинаре по лидерству, куда его занесло как-то вечером после боулинга. Тогда они с приятелем тешились над неудачниками, а изрядно выпивший Полтюхин представлял себя Гаруном аль-Рашидом, переодетым в нищего и разгуливающим по собственному королевству. Но теперь...

«Джек Дэниэлс» ещё раз жиганул слизистую горла.

Значит, доверься течению и, кто знает, возможно, волна божьего милосердия швырнёт на берег, где от начала времён ждёт то, о чём и не мечтал. «Неплохо», — Алексей сделал ещё два глубоких глотка, и рука потянулась к рогу.

Осознав себя заливающимся пьяным смехом, с рогом в одной руке и тянущим обелённый палец другой к ноздрям, уже раздутым как у вепря, Полтюхин волевым усилием подавил дикое желание уйти за грань. Кто знает, что в этом роге, да и с виски лучше не перебарщивать. Подумав, Алексей высыпал из рога в ладонь приличную горсть порошка и сунул его в накладной карман фуфайки. Дарёному коню в зубы не смотрят! Подумав ещё, Полтюхин сыпанул в карман прямо из рога. Дверь отворилась.

— Полтюхин! Пошли.

Идя по коридору, Алексей отрешённо думал: это жестокая реальность или кошмарный сон? Коридор понемногу наполнялся светом, и вскоре взору предстала круглая арена, шагов сорок в диаметре, усыпанная древесной стружкой; стены арены были под три метра; вверху, за перилами парапета, оживлённо общались блистательные представители богемы. Дамы сверкали украшениями, улыбками, мужчины пыхали сигарами, пили коньяк, смеялись остротам; челядь меняла бокалы, всячески угождая дорогим гостям. Появление Алексея возымело успех и оживило публику, уже успевшую переварить предыдущий бой. Посыпались ставки, доски были в минуту исчерчены мелом. Дамы с интересом поглядывали на Алексея, что-то шептали друг дружке, отчего походили на детей, готовящих шалость.

Прозвучал гонг паси, и дворецкий взял микрофон:

— Дамы и господа! Генеральный директор ООО «КёнигЭнергоаудит» Алексей Геннадьевич Полтюхин!!! — женщины одарили Алексея рукоплесканием, мужи одобрительно хмыкнули, Ганс продолжал: — Сей храбрый муж собирается один на один сразиться с медведем, как сражались его предки: с одною только рогатиной! — аплодисменты хлестнули на арену, как девятый вал на палубу корабля, Полтюхин с изумлением оборачивался, Ганс продолжал: — Запомним Алексея Геннадьевича Полтюхина и его фирму ООО «КёнигЭнергоаудит»; пусть ваши сердца смягчатся, встретив его в претендентах на тендер или аукцион. Для этого Алексей Геннадьевич и явился к нам: поднять свой малый бизнес и вознести на высоты доступные его воображению. Дамы и господа, — дворецкий умело выдержал паузу, — медведь!!!

В стене арены распахнулись вторые ворота, и Алексей обомлел: из тёмной ниши медленно выходил бурый медведь.

Глас божий

Медведь был уже в десяти шагах от Полтюхина, когда к тому вернулась способность мыслить. Ничего не особенного не придумав, Алексей направил рогатину на косолапого, задрал верхнюю губу и на пробу зарычал. Рык вышел не особый; тогда Алексей, сменив кнут на пряник, зашептал: «Мишка. Хороший. Спи. Спи. Иди домой. Иди!» Отчаявшись, Полтюхин прыгнул вперёд и ткнул остриём в спину медведя. Грозный рык хозяина тайги заставил мочу Алексея заструиться горячими потоками по ляжкам в сапоги. Это привело гладиатора в чувство. «Вот и конец, — решил он, — прости за всё, Надя, и прощай!»

Но медведь отступил, словно потерял интерес к напавшему и стал поглядывать наверх; казалось он прислушивается к возбуждённому дыханию богемы. Алексей получил передышку и заставил себя собраться с мыслями. В прошлом году он был на охоте; тогда охотились на кабана, и мужики на привале за горячим чаем рассказывали истории, как ходить с рогатиной на медведя. К несчастию, вместо чая в тот раз Полтюхин пил Хеннеси и теперь ничего не мог вспомнить. Со страхом смотрел он на косолапого: тот продолжал разглядывать обитателей бельэтажа. Вдруг медведь издал короткий, мощный рык и, сорвавшись с места, стремительно понёсся на Алексея.

Полтюхин сжал рогатину, отвёл её назад, и, когда медведь приблизился, с силой выбросил вперёд, целясь в грудь зверя. Тот лапой отбил рогатину в сторону и оказался подле Алексея; теперь из-за длины рогатины её невозможно было применить. Алексей скакнул в сторону и тут же почувствовал, как мощные когти медведя опустились на его зад. Выручила фуфайка: благодаря прыжку, медведь цапнул только её, но рванул так, что в глазах Полтюхина дыбом стал горизонт. Зверь снова отступил, он верно игрался. Чудом Алексей не выронил оружия и теперь, забившись в угол арки, через которую его привели на арену, вновь выставил рогатину перед собой. Неожиданно за спиной раздался знакомый голос: «Алексей, слушай внимательно, времени в обрез!»

Гер Z.

Чтобы понять, услышал Полтюхин Бога или смертного, обратимся к событиям, успевшим произойти на верхнем этаже. Минуты две назад к Троекурову, увлечённому началом схватки, подошёл, быстро прорезав толпу, дворецкий Ганс:

— Босс, проблема, — зашептал Ганс, — гер Z. сюда едет.

— Как едет? — тихо воскликнул Троекуров.

— 20 минут назад приземлился в Храброво; звонил из автомобиля; минут через 15 будет у нас.

— Опять, как камень с неба. А проблема?

— Людей нет! Голиаф интернетчика насмерть забил, остался только Полтюхин.

Троекуров хмуро взглянул на дворецкого:

— Что, вообще никого?

— Никого, — ответил Ганс, бледнея от дурного предчувствия.

— Значит так, если Полтюхин не победит медведя, я тебя туда засуну! Понял? — тихо и жёстко сказал глава дома.

Ганс поджал губы, вытянулся по струнке, кивнул и стремглав бросился спасать свою шкуру от больного на голову Голиафа.

На краю

— Бей без размаха; коротко, со всей дури! В грудь, пах, под лопатку. На дыбы если встанет, подставляй рогатину, в землю упри; шибко там не думай, делай по наитию, — поучал Алексея напуганный дворецкий через решётчатое окно в створке ворот. Он повторял заученные фразы из Интернета, боясь забыть что-нибудь важное. (Зная нравы Троекурова, каждый здравомыслящий мужчина, работающий в его доме, стремился больше знать об охоте на крупного зверя старинными методами.)

Услышав человеческий голос, Полтюхин пал духом и разом обмяк: «Откройте ворота, пожалуйста! Выпустите, умоляю!!!» — «Никто тебе не откроет, дурак!!! Если не завалишь медведя, мне тоже каюк! — держась за прутья решётки, сообщал правду Ганс, — соберись ты, тряпка!»

По щекам Полтюхина текли слёзы: «Пожалуйста, откройте!!!»

Ганс судорожно думал, как ободрить Алексея, но тут медведь пошёл в атаку.

С криком «А-а-а» Полтюхин побежал вдоль стены по кругу. Публика пришла в экстаз.

— Идиот! — орал в окошко Ганс. Но Алексей бежал, громыхая кирзовыми сапогами, пока не споткнулся и не упал лицом в пахучую стружку арены. Зверь дал рык, и Полтюхин, мочась в трусы Cavalli, заставил себя обернуться, чтобы заглянуть в глаза смерти. В четырёх шагах медведь вставал на дыбы.

— Давай!!! — истошно кричал из-за обитых кованым железом ворот худощавый дворецкий, не помня себя и в беспамятстве множественно крестясь.

В тот миг сознание Алексея стало чётким и ясным, время замедлилось, он спокойно поставил рогатину под зверя, и тот, опускаясь на четыре лапы, проколол себя.

Сознание Полтюхина потухло, его тело упало на арену.

Новый договор

— Теперь ни тигра, ни медведя; надеюсь, Михалыч достанет зверей, — прикидывал палец к носу Троекуров, пока подчинённые убирали с арены гендиректора. Позвав одного из слуг, Троекуров велел позвать Петрушку. Пётр Афанасьевич, одетый в дурно сидящий смокинг, вскоре стоял перед хозяином.

— Это что такое! — зашипел Троекуров, указывая глазами на грудь Петрушки. Под смокингом у Петра красовалась тельняшка. — Я тебе её знаешь, куда запихаю?

— Виноват, **! Это... Впопыхах не заметил!

— Бегом к Гансу, чтоб Полтюхин через полчаса на ногах, как огурчик стоял!

— **, сделаем!

— Ох, Петруша, выбить бы из тебя дурь, да не до тебя сейчас. Выполняй.

Пётр Афанасьевич побежал управляться с Полтюхиным, а Троекуров отправился встречать германского гостя.

Гер Z. чуть появился, сразу потребовал шампанского. Осушив два бокала, он громко рассмеялся и затискал ближайшую горничную, восхищенно бормоча: «Ваши титтен — майне свита!»

На вид было немцу лет 45, высок, строен, серебристые волосы коротко стрижены, серые глаза полны похоти и задора, а с тонких губ не сходила лихая усмешка; он был изрядно пьян.

— Я приехаль снова смотреть этот могучий бой, могучая битва титанов прусских земел! — потрясая кулаком, разошёлся гер Z. — Ха-хай, милочка, потом побыть побыстрее возле твоих грос титтен! — добавил он симпатичной горничной.

Подоспел Троекуров.

— Гер Z., какая честь! Рад встречать в нашей скромной обители.

— Ха-хай, я вас приветствую, друг мой! — воскликнул немец, — но когда же уже будет этот фантастический бой? Надеюсь, на ком-нибудь доспехи, что я подарил вам в прошлый раз!

— Безусловно, гер! Пойдёмте же, в Колизее вас ждут лучший коньяк и лучшие женщины нового Кёнигсберга! — держал перед немцем марку Троекуров.

— Ви знаете, я уже нашёл майн дас ист фантастишь фройляйн!.. — немец споткнулся о первую ступеньку лестницы и, развалившись на мраморных ступенях, загорланил военную песню.

Кое-как довели его до бельэтажа, усадили, приковав к дивану двумя фройляйн с аусгецайхнет титтен. Вскоре немцу наскучило тискать затянутых в платье женщин, и он пошёл к перилам парапета, взглянуть на арену. Там уже стоял Голиаф в тевтонском одеянии. (Перед выходом Голиаф просил у Троекурова разрешения снять неудобные шлем и доспехи, но тот дал наказ оставить шлем и плащ, поскольку гер Z. обожает эту бутафорию и уже поставил на тевтонца двести тысяч евро, и будет за него болеть; впрочем, сами доспехи Троекуров снять разрешил, главное — тевтонская оболочка, чтобы гер был доволен.)

— Glück auf! — крикнул немец Голиафу и направился к бару.

Гер Z. был редким, почётным, дорогим гостем. Редким, потому что редко приезжал; почётным — из-за денег и умопомрачительных связей; дорогим, поскольку много ставил и много выигрывал: Троекуров не смел огорчить почётного гостя. Помимо связей полезен немец был и тем, что в его присутствии всё начинало расти: тщеславие побеждало жадность. Ставки пухли, как на дрожжах. Гер электризовал сам воздух, все тянулись за ним: хотелось не ударить в грязь, хотелось показать, что и мы дескать не лыком шиты. Даже после отъезда германского гостя любители троекуровских зрелищ какое-то время по инерции ещё раскрывали кошельки шире, но вскоре жадность опять брала верх над показной щедростью. Если вдуматься, жадность не побеждала, а проявлялся эффект курятника: каждому хочется взобраться повыше до тех пор, пока кто-то гадит на голову, но если сверху никого, нет и причин рваться выше...

Расположившись за барной стойкой, гер Z. потребовал немецко-русскую подводную мину.

Бармен уточнил, что клиент имеет в виду и под чутким руководством гера всё исполнил. Стопка «лючшей русской водки» на дне коллинза, наполненного доверху «лючшим немецким биир» была подана важному гостю. Выпив залпом 0,5 литра этой оглушительной смеси, гер крякнул, отрыгнул лишние газы и дал знак повторить. Бармен решил в шутку озвучить мину русско-немецкую: из стопки пива на дне стакана водки — но глянув на гера, повторил заказ молча.

Обернувшись на крутящемся стуле в зал, Гер взирал на бельэтаж, как лев на свои владения; не найдя ничего забавного, он развернулся, ни с того, ни с сего погрозил бармену пальцем, взял мину и с этим холопьим пойлом пошёл к музыкантам, наяривавшим «Прибытие царицы Савской», велел им играть «Айнэ кляйнэ нахт мюзик»! С первыми аккордами, дирижируя свободной рукой, германский гость в отличном настроении вернулся на диван к прекрасным русским титтен и стал потягивать вторую немецко-русскую мину.

В то время Ганс с Пётром колдовали над телом Полтюхина в уже знакомой читателям комнате со средневековым интерьером.

— Это от него что ли так ссаками разит? — морщась, сказал Пётр Афанасьевич.

— От кого же ещё, — процедил дворецкий.

— Слушай, Гоша, так надо это... ну чтоб он записку дописал, когда очнётся.

— Незачем, Петя. Два самоубийства за ночь — много.

— Ну «под КамАЗ» тогда, значит, — предложил верзила.

— Можно, но если Голиаф меч воткнёт, лучше — «поножовщина», и свастику на спине поставить баллончиком.

— Хе-ге! Типа нацики его, да? — уважительно усмехнулся верзила. Как ни крути, Ганс был его умнее.

Дворецкий поднёс к ноздрям Полтюхина нашатырь и тот вздрогнул.

Со скукой взирая на гладиатора вошкающегося на полу, Пётр продолжал озвучивать рождающиеся в его голове идеи: «А что если ему адреналина вколоть, как в Тарантино?».

— Ох, Петя... — дворецкий не отрывал глаз от Полтюхин: — Алексей! Алексей, ты как?

— Мм... — застонал Полтюхин. — Воды!

Ганс откупорил «Джек Дэниэлс». Петруша наклонился к гладиатору:

— Слышь, Лёха, ну ты нормально медведя-то. Теперь с Голиафом срубишься. Задай ему там жару! Времени мало, так что давай, вставай, нечего тут шлангом прикидываться.

— А? — Полтюхин мутными глазами обвёл каменный потолок.

— Ты, Алёша Митин брат, не тупи! — сказал Пётр. — Время деньги.

Прошло минут пять, когда Полтюхин понял, что придётся прыгнуть из огня в полымя. Предстоял бой. Алексей еле держался на ногах; по этой причине его накормили насильно синтетическим стимулятором, популярным в американской авиации, а бутылку «Джек Дэниэлс» он допил сам. Ганс выдал шлем а-ля Александр Невский, перепоясал вояку армейским ремнём, за который заткнул шестопёр с пояснением: «Для ближнего боя», Пётр Афанасьевич ввернул: «Главное, чтобы костюмчик сидел», и горемыка Полтюхин с рогатиной и деревянным щитом зашагал навстречу судьбе по знакомому коридору, освещённому редкими масляными фонарями.

Поединок

Публика рукоплескала. Голиаф стоял посреди арены в шлеме и белом плаще, уже измазанном снизу красным; в правой руке он держал меч, в левой щит с символикой Тевтонского ордена. Полтюхин стиснул искепище.

Минут пять Голиаф играл с противником, легко отклоняя рогатину и делая тому небольшие уколы мечом, то в плечо, то в ногу, выкрикивая своё постоянное «Игара-па-па!». Бельэтаж охватывала эйфория. Гости, щедро заплатившие за вход, с удовольствием смотрели схватку социальных неудачников.

Наконец, отбив рогатину в сторону, Голиаф придвинулся к рогатнику и со всею силой ударил того плашмя щитом в лицо; победитель медведя не устоял, упал навзничь, зажимая руками расквашенную щитом физиономию. Публикой завладела торжествующая ярость; то здесь, то там согласно выкрикивали: «Кончай его!!»

У Полтюхина плыло в глазах; в пяти шагах от него, как полоумный пританцовывал Голиаф. Его движения были абсурдны совершенно. «До чего мужика рог довёл», — вяло подумал Алексей, пытаясь сфокусировать зрение. Внезапно осенило: «Рог!.. Ну, конечно!»

Из ниоткуда пришли силы. Полтюхин вскочил, ринулся к Голиафу, на бегу запуская руку в карман фуфайки. Противник ещё не видел его; зрители довольно взревели. Голиаф обернулся в мгновение, когда Алексей выбросил руку вперёд, раскрывая сжатую ладонь. Белое облако порошка хлестнуло рыцаря по шлему, проникло в прорези для глаз; Голиаф ахнул, выронил щит и меч и захлопал ладонями по шлему: тело машинально пыталось протереть глаза. Пока враг стягивал шлем, Полтюхин вынул из-за пояса килограммовый шестопёр. А что прикажете делать? С мыслью «Прости, Господи!» Алексей обрушил шестипёрую булаву на кольчужный капюшон противника; тот упал как подкошенный.

— Scheisse!.. — выкрикнул гер Z., плюясь и качаясь подле перил парапета, как моряк на палубе в шторм, — Das ist Verarsche! — негодовал он.

Троекуров испугался, что немец начнёт требовать назад деньги, но тот был слишком пьян и уже во всё горло тянул старую немецкую песню моряков. Отпустив перила, он свернул ладони в подзорную трубу, приставил её к левому глазу, и, потеряв равновесие, упал прямо на даму, что поддерживала его справа; другая фройляйн подхватила гера слева, и женщины оттащили поющего и уже смеющегося немца на диван. Немецко-русские подводные мины добрались-таки до весёлых воспоминаний почётного гостя.

Победителем поединка вышел Полтюхин.

Дорога домой

На бетонном полу в подвале лежал поверженный Голиаф. Над ним стояли Троекуров, Петрушка и Ганс. Троекуров распоряжался:

— Не надо нациков. Записка есть, вот и хорошо. Стряпайте самоубийство!

— **, так двух самоубийств за ночь много, — возразил Пётр Афанасьевич.

— Переживут. Не зли меня, Петруша, — сказал Троекуров верзиле.

Вступил Ганс: «**, у него черепушка проломана, как тут на самоубийство списать?»

— Камень на шею и за ноги с гостиницы «Калининград»! Мне вас что, учить что ли, что делать, а? — раскричался Троекуров. — Шевелить умишком надо резче!

То ли от крика босса, а то ли от неуютности прохладного бетона Голиаф на полу застонал.

— Ты смотри-ка, жив, Алёша Митин брат! — воскликнул Пётр Афанасьевич.

— Жив, так жив, — без сантиментов сказал Троекуров, — значит, Петрушка, хватай его и в БСМП на Невского. Только в тепло хоть занеси, не бросай на крыльце.

— Занесу, — покорно ответил Пётр, радуясь простому, знакомому делу и возможности сбросить неудобный смокинг.

— Что с Полтюхиным? — спросил Ганса Троекуров.

— Отключился, спит.

— Ладно, свези его домой. Добротный он сегодня ход конём устроил. Дай пару сотен тысяч. Объясни всё, как обычно.

Ганс кивнул и молча подошёл к Голиафу, вместе с Петром они его подняли, понесли в джип.

По дороге домой, Полтюхин смотрел через стекло автомобиля на ночной город. Центральные улицы переливались, приятно подсвечивали дорогие бутики. На эстакадном мосту Алексей поглядел на Кафедральный собор с могилой Иммануила Канта. Вспомнилось что-то про звёзды в небе, про нравственный закон в себе; вспомнилось, как опустил на голову Голиафа тяжёлый шестопёр.

— Алексей Геннадьевич, там в сумке двести тысяч. Презент за поединок, — заговорил Ганс.

— Ясно.

— Как понадобитесь, я вам позвоню, или Пётр.

— А часто бои проходят?

— Такие как сегодня не очень. В основном шушера: бичи, наркоманы. Такие как вы, пореже выступают: накладно от мёртвых избавляться, — глядя в зеркало на Алексея, честно пояснил Ганс.

— А всегда до смерти?

— Ну, если со зверем — по-разному, а так — в основном да. Если только счастливый случай не поможет, вроде как сегодня. Гости большие деньги платят, понятное дело, крови хотят.

— Какой счастливый случай? — с волнением спросил Полтюхин.

— Ну, Голиаф жив остался, Петруша в БСМП его везёт сейчас.

Стальные клещи, цепко державшие сердце Алексея всю дорогу, наконец разжались, радостная новость затмила разум: «Не убил!»

— А выживет? — опомнился победитель.

— Не знаю. В БСМП даже ехать не хотел, просил рог принести, мол, всё окей, потом потерял сознание.

Алексей снова погрустнел.

— Жене я вашей смс заранее отправил с вашего телефона; написал: «Задержусь допоздна. Люблю, целую», — добавил Ганс.

— Спасибо.

После минутного молчания, Ганс снова заговорил.

— Я тут Алексей Геннадьевич дочке читал, ну там, легенды всякие о происхождении янтаря, и одна легенда там такая была. Короче, жила-была птица по имени, кажется, Гауе или что-то вроде. Ну и у неё в гнезде, значит, было ожерелье невиданной красоты из непонятного, неизвестного камня золотисто-прозрачного. Ну и какой-то могущественный там король узнал про это дело. Понятное дело себе захотел получить, и, в общем... А! Забыл: в каждой бусине этого ожерелья можно картинку увидеть необычную, живую, ни на что не похожую. В общем, король вора туда лучшего заслал. Типа: давай, телевидение! Ну, это я так рассказываю, а он просто: мол, принеси мне слуга волшебные эти бусы... вот. Ну слуга — в дорогу, нашёл страну, птицу эту там, она в лесу около моря жила, украл, короче, ожерелье и назад. В лодку сел, плывёт по морю, достал ожерелье, сидит как дурак любуется, ничего вокруг уже не замечает. Так залюбовался, что не заметил, как птица эта налетела, за шкирник его, в небо и с высоты — тюу! Короче, в воду упал, ожерелья выронил, испугался, до лодки доплыл и домой ходу! А бусины рассыпались по дну морскому и проросли там... вот. Ну, вырос красивый подводный лес. Тянет, короче, ветви к солнцу, а дотянуться до поверхности не может. И эти деревья подводные плачут, ну что дотянуться не могут, и роняют слёзы, а слёзы в янтарь превращаются, и волнами их на берег выносит. Кто пристально в кусочек янтаря заглянет, тот увидит типа чудесную картинку, которая ему только откроется. Вот такая легенда.

— Красивая, — сказал Полтюхин.

— Так я вот что тут думаю, — продолжил Ганс, — если вообразить, что птица Гауе это Россия, то кто мы? Получается вот эти самые деревья: всё к солнцу тянемся, света хотим золотого, а дотянуться невозможно, и из страданий, всей этой, короче, боли и получается янтарь, который другие потом на берегу собирают — те, кто под солнцем ходят; они и живут за его счёт, богатеют на янтаре, рождённом в муках. Так получается?

Полтюхин никогда о подобном не думал, но от слов Ганса ощутил в низу живота непонятную тревогу; чем-то это пугало.

Они подъехали к дому.

Распрощавшись с Гансом, Полтюхин зашёл в дом. Жена спала. Расстегнув сумку, бросил её на стол, принял душ, забрался под одеяло, обнял жену и забылся сном.

В ту ночь ему снилось, что он одно из тех деревьев на дне моря; они тянули ветки к поверхности, им так хотелось солнца, но оно было недостижимо, и они плакали, а слёзы обращались в янтарь, который собирали на берегу богатые и счастливые солнечные люди. Тогда несколько деревьев забунтовали: они стали выдирать корни из дна морского, собираясь плыть к солнцу, наверх. Глядя на это, ещё несколько деревьев воодушевились примером. Воодушевился и Полтюхин, он тоже начал выдирать свои корни из земли. Первые деревья уже освободились и воспарили над лесом, другие внизу ликовали; вдруг волна ужаса покатилась по их рядам: парящие деревья подхватило сильное и холодное течение и потащило не ввысь, а в самую глубину моря, в тёмную и пугающую пучину; остальные деревья сильнее вцепились в землю, никто не хотел погибать.

Постскриптум

Разгорелось лето. Его сменила осень. Шли дни, недели, месяцы, Полтюхину не звонили. Крепче дул кремлёвский ветер, очищая янтарный берег от нечисти, нанесённой европейским бризом. В области сменилась власть; строилась резиденция президента. Полтюхину никто не звонил.

Семейство **, по слухам, благополучно перебралось в Европу; там и живёт. Лицо Петра Афанасьевича мелькнуло однажды в криминальных новостях. Гер Z. продолжает спонсировать болезненные культурные мероприятия в Калининграде, заодно выискивает по России художников, готовых за звонкую монету изобразить русских людей, раскинутыми пьяными на фоне аккуратных церквей, и прочие, на взгляд гера, нужные для искусства натюрморты. По его словам, Калининградская область — почерневшая рука наркомана, в которую надо вколоть всю прелесть декаданса. В Калининград он почти не наведывается, на вопросы шутит, что кремлёвский ветер действует на него, как солнечный свет на вампира. Вице-президент ЗАО «***» (известный читателю, как Голиаф) выжил. Придя в себя, он сообщил прессе, что был на ночной прогулке и упал с лестницы на Нижнем озере. О судьбе Ганса ничего неизвестно.

автор: Оби Иван Якоби




Комментарии:

LongCat
12.04.2013
А я прокомментирую пожалуй. Язык автора живой и метафоричный. Сам рассказ же в лучших традициях Барахолкина-ГаяРиччи.
Все там есть - бандиты, богема, мелкие людишки, отборное пойло и заморские порошки, ну и экшн конечно.
Но появилось и еще кое-что?!
Идея и мораль!
Люди как деревья, тянущие свои ветви к солнцу, но тщетно, и от того роняющие слезы янтаря в карманы зарвашихся толстосумов!
Тут, признаться, и я уронил свою нищебродскую янтарную слезинку
Написал красиво, не отнимешь.
НО! Что мы читаем дальше?
Деревья поплыли пробивать себе путь к солнцу, а их унесло холодным течением во тьму глубин!
А затем подул кремлевский очищающий бриз и лучики солнца коснулись богом забытых и буржуями обделенных деревьев!
Почитал и подумал: а может не все так плохо?
Может и правильно кремлевский ветерок расчистил пол Пионерского курорта под дачу президента с блэкджэком и шлюхами. Раньше там была шикарная сосновая роща, по которой раньше могли гулять горожане и гости города (читай деревья под солнцем).
Могли дышать свежим воздухом и отдыхать с палатками возле моря.
А теперь там высоченный забор, выход к морю перекрыт километров на 5-10 ну и теперь навсегда. Режимный объект под охраной ФСО и ФСБ тепрь ниразу не будет заслонять солнышко для простый деревьев...
З.Ы. ...долго думал что же написать...мораль..мораль.
Автор как бы говорит нам: "Незачем раскачивать лодку, чтоб не унесло течением вглубь"...а голос в голове вторит..."Хуле там раскачивать, когда эта лодка уже вовсю идет ко дну?!"

Оставьте свой комментарий




Скидки в интернет-магазинах России.